Лучшие анекдоты про колхоз

На нашем сайте собраны лучшие анекдоты про колхоз. Читаем, улыбаемся, а может даже и смеемся!

Выходит председатель колхоза на собрании и грозно так говорит:
— Я в последний раз спрашиваю, кто у нас кормит свиней гербалайфом?

Хрущев осматривает выставку картин в манеже:
— Что это за дурацкий квадрат и красные точки вокруг?
— Это советский завод со спешащими на работу трудящимися!
— А это что за дерюга, измазанная зеленым и желтым?
— Это колхоз, в котором созревает кукуруза!
— А это что за синяя уродина?
— Это «Обнаженная» Фалька.
— Обнаженная Валька? Да кто ж на такую Вальку захочет залезть? А это что за жопа с ушами?
— Это… Это… Это зеркало, Никита Сергеевич!

Председатель колхоза купил в супермаркете электрический молокоотсос для коров. Ну и решил на себе проверить. Вставил свой хрен, включил… — кончил. Кнопку нажимает, а он не выключается, работает и работает. Уже раз пять кончил, никакой уже. Что только не делал, а он не отключается. Звонит в магазин, так мол и так не могу выключить, а ему в ответ:
— Это наша гордость, новшество на рынке, пока 10 литров не выдоит, он не отключится!

Автюковец поехал в район за справкой. У него спрашивают:
— Кем работаешь?
— Управляющим!
— У вас же колхоз. Кем управляешь?
— Конем…

Председатель колхоза вызывает доярку:
— Мне позвонили, что завтра приедут из центра интервью у тебя брать.
— А что это такое?
— Точно не знаю, но на всякий случай подмойся.

— А у нас колхозные кони совсем от рук отбились. Представляете, в ночное не ходят, в плуг запрячь невозможно, воду возить отказываются. А теперь еще цыгане из табора пропадать стали…

Новость:
— В колхозе «Красная заря» сгорело 75 гектаров колхозной конопли — какой косяк со стороны председателя.

Председатель колхоза на собрании:
— А теперь, товарищи колхозники, приглашенный к нам синоптик из центра расскажет о погоде на завтра!
Синоптик:
— В условиях наступившего осеннего сезона изменение погоды на завтра обусловлено общей перестройкой барических полей в верхней атмосфере. В результате интенсивного переноса воздушных масс с запада на восток сформируется обширная по протяженности, резко градиентная фронтальная зона с формированием на стыке холодного и теплого секторов фронта оклюзии, под влиянием которого окажется и ваш район. В тылу циклонического вихря… Голос из зала:
— Ты, бля, скажи — мороз ночью ебнет?
— Нет!
— Пошли, ребята!

Председатель колхоза с гордостью показывает свое хозяйство иностранному журналисту:
— Наш колхоз оснащен по последнему слову техники!!
— Да, похоже. Эта техника уже давно сказала свое последнее слово.

Эстонский колхоз для улучшения генофонда выписал российского бычка—осеменения. Привезли его, выпустили. Бегает — солнцу радуется, травке свежей. И тут видит — стоит эстонская корова. Меланхолично так жует траву, глядя в одну точку. Бычок не долго думая с разбега в нее сзади влетает. Корова от неожиданности теряет сознание, падает. Бычок стоит над телом и испуганно—растерянно:
— Бля, бля, бля…
Рядом — эстонский бык — медленно, растягивая буквы:
— Этто не «пля—пля»… этто убийство…..

Анекдоты про колхоз

Есть замечательная история у Максима Камерера про колхоз (https://www.anekdot.ru/id/689017/ — для тех кто не читал ). Мой отец был студентом в том же институте, только лет на 25 раньше. Вот история что он рассказал.

» Когда нужда припрёт. «

Дело было середине 60х. Принято было тогда что бы институты брали шефство над колхозами. Не знаю уж чего там колхозы институтам взамен давали, а вот получали они студентов и студенток в качестве дешёвой рабочей силы. Ну и мой отец с группой соотвественно в колхоз был послан одним летом, помощь аграриям оказывать. Вообще большая толпа поехала, человек эдак с 40-50, пацанов и девчонок примерно поровну. Хорошая, дружная компания. Работали не отлынивали, коммунизм же строили в отдельно взятом колхозе.

Девчонок поселили в сельском клубе в более-менее достойных условиях, а ребят в колхозном сарае. Сарай — по сути сбитая из досок времянка, одна дверь, одно большое, намертво застеклённое, окно с форточкой примерно на уровне глаз, пол дощаный. На улице, туалет типа сортир и колонка. Вот и все условия.

Парни где то чуток матрацев надыбали, соломы натащили, у многих спальники были. На стенку календарь, агит плакаты (куда без них), жильё готово. Дело летом было, так что спали с открытой дверью и форточку открывали. Да и не запирали дверь никогда, все свои — воровать нечего. Естественно и должности неформальные появились, кто на гитаре хорошо играет и поёт — тот массовик-затейник, кто из деревни родом и к крестьянской работе привычный — тот бригадир, кто более пронырливый — тот генерал-квартирмейстер, итд.

Вечерами брали у местной бабульки самодельного пива и самогона, огурчиков солёных, картошки, кваску, колбаски, хлеба. Потом подхватывали гитары и шли к девчонкам из своей группы. Разводили большой костёр, пекли картошку, пели хорошие песни. Лепота. «Жила бы страна родная и нету других забот.» Селяне тоже подтягивались, парни и девушки, и все кстати очень хорошо ладили. Кое-кто из студентов даже с местными Дульсинеями романы завязал. Но правило поставили чёткое, вечером и ночью делай что хошь где хошь и с кем хошь, а вот с утра как штык должен быть в форме и работать как и все. Сачковать ни-ни, да и не пробовал никто.

И вот одним утречком они просыпаются от страшного шума и мата. Толик, парень крупный (уже армию отслужил), ломится в закрытую дверь и матерится. Что за чёрт? Почему дверь заперта? Толкают, нет — заперта плотно. Плечом навалились, нет заперта. Ну тут 4-5 пацанов с разбега в дверь — бах, что то треснуло и они все вывалились. Посмотрели, что за байда? Оказалось кто-то через отверстия где обычно вешается замок засунул хорошую, крепкую палку. Осмотрелись, ай чёрт, кто-то ночью проник в их сарай, собрал сапоги, штаны, рубашки, носки и развесил на ближайших деревьях.

Долго думать не пришлось, прикинули что девчонки из их группы. Было среди них пару-тройку сорвиголов. Те признались после что решили так над ребятами подшутить. Из вещей ничего конечно не пропало, отсырели только.

Заходят обратно, на шум все встали. Сна уже нет, по зову природы выходить стали, да барахло с деревьев собирать. И тут жуткий крик. Сбежались, стоит Славик и держит свой детородный орган, а он весь в засохшей крови. Мама родная, конечно шутки шутками, но жутковато. Расцарапан и довольно сильно. Промыл, йодом помазал, перебинтовал. У всех вопрос, «как же ты так, горемыка?»

Оказалось просто. У Славика с местной Кармен роман случился. Где-то гуляли, а потом выпил он местной браги чуток. Потом ещё чуток. Потом в догон, а после и на посошок. Короче вышло очень и очень даже прилично. Вернулся он в сарай позже всех, сразу спать завалился. Проснулся через часок, от позыва организма, облегчиться. Попытался выйти, дверь заперта. Пытался открыть, не поддаётся. Шуметь и будить парней он не решился.

Родилась у него в голове такая идея. Подошёл он к окну, застеклено оно намертво, открыть нельзя. Но форточка то открыта. А над окном небольшой положек, как раз пальцы поставить можно. Как то на одних пальцах подтянулся на уровень поясницы и форточки. И тут появилась проблема. Физиологического свойства, так сказать. Те кто не знает, мочеиспускательный орган у мужчин устроен так что бы его куда либо просунуть, даже если в форточку, требуется верная рука. А тут её как раз нету, руки лишней то есть. Свои то как раз заняты.

Товарищей он будить опять постестнялся, придумал вот что. Обвязал свой орган верёвочкой, один конец веревки в зубы взял, потом снова подтянулся на пальцах и виляя тазом и перебирая верёвочку зубами как-то «чудо» чудом вывалилось через форточку. Как он выдержал весь процесс вися на пальцах, тайна до сих пор покрытая мраком.

Процесс то он справил хорошо, а вот верёвочку выпустил. И вытаскивая често исполнивший свое дело орган он им зацепился. Рама то сделана из грубых досок, краска давно полопалась. Так что мала-мала покалечился. Удивительно, но «отряд не заметил потери бойца». Наверно сильно пьян был, да и рад что «операцию» выполнил успешно, никого не разбудил. Ну а утром, увидев результат, ужаснулся.

В отряде было много спортсменов, а Славик был парниша совсем не спортивный. Удивительное дело, но ни штангисты, боксёры, теннисисты, байдарочники — никто не смог повторить Славкино упражение. Лучше всего получалось у фехтовальщика, но и он так и не смог повторить Славкино достижение в лёгкой атлетике.

А Славику пришлось бурно развивающийся роман под благовидным предлогом отложить.

Ну а то как парни девчонкам из их отряда «отомстили», про то совсем другая история будет.

Дело было в деревне. В подшефном колхозе, куда нас, шестерых молодых специалистов (четыре мальчика две девочки) дождливой осенью восемьдесят седьмого направило руководство родного завода. Колхоз этот находился в такой глуши, что вот если представить жопу мира, а потом найти на этой жопе самую потаённую и недоступную точку, то вот это и будет та деревня на двадцать дворов, в которой мы в конечном итоге оказались. Ночь на поезде, четыре часа на колхозном автобусе по дороге, кой-где имевшей следы асфальта, и ещё часа полтора просто по полям в телеге трактора «Беларусь», с тремя мешками картошки и двумя мёртвыми животными.
— Что это? — брезгливо тыча пальчиком в туши телёнка и свиньи, спросила Таня. — Я с трупами не поеду!
— Это не трупы. — буркнул в ответ угрюмый тракторист.
— Да?! А что же?
— Ваша еда.

Поселили нас в пустой избе на окраине деревни. Дождь шел не переставая ни на день. Каждое утро нашей новой жизни начиналось с того, что в восемь утра приходил бригадир. Про бригадира надо пару слов сказать отдельно. Это был мужик средних лет и примерно такой же степени опьянения. Он был не пьяница, не алкоголик, это был просто такой образ жизни. Ни трезвым, ни пьяным мы его ни разу не видели, он всегда пребывал в одном и том же состоянии. И вот каждый день, строго в восемь утра он приходил и объявлял, что в связи с погодными условиями битва за урожай откладывается на неопределённый срок. И дальше мы были предоставлены сами себе. Как мы только себя не развлекали. Карты, анекдоты, книги, игры — всё быстро закончилось и надоело. И вот как-то раз после ужина, когда мы как обычно сидели и трепались ни о чем, разговор зашел о пионерских лагерях. Кто где и как отдыхал в детстве. И Лёшка сказал:
— А знаете, мне нравилось в лагере. У нас в лагере каждый день был какой нибудь праздник. К примеру сегодня 23 февраля. И мы весь день ходили строем, изображали боевой отряд, пели военные песни. А завтра — 8 марта. Мы поздравляли девочек, готовили для них праздничный концерт, делали какие-то подарки, и изображали галантных кавалеров. Ну и так далее. Короче за смену мы успевали отметить все праздники, какие есть в году. Включая новый год.

— Слууушайте! — сказал вдруг кто-то из нас. — А давайте мы тоже устроим Новый год?!

Все засмеялись, никто конечно не воспринял эти слова всерьёз. Но как-то незаметно и непроизвольно эта идея вдруг стала обрастать вполне себе реальными и четкими перспективами. Вскоре были в подробностях расписаны все планы и роли. И с утра работа закипела.

До ближайшего ельника было сто метров, и через час красавица-ёлка стояла посреди избы, упираясь макушкой в потолок, и источая невероятный и ни с чем несравнимый запах праздника. После этого даже у самых отъявленных скептиков настроение резко изменилось. Мы готовили, делали из подручных средств украшения, вырезали снежинки и гирлянды, рисовали узоры на окнах, и придумывали, из чего сделать костюмы деда Мороза и Снегурочки. В качестве праздничных напитков у тёти Вали молочницы были приобретены две трёхлитровых банки деревенского самогона, и несколько банок варенья. У ней же, в качестве бонуса, удалось выклянчить на время ёлочную гирлянду. Разбодяжив часть самогона вареньем и колодезной водой мы получили несколько сортов прекрасных наливок.

К восьми вечера всё было практически готово. Стол ломился от обилия закусок и напитков. Ёлка сверкала огнями и переливалась яркими украшениями. Негромко играла музыка. Девочки за печкой наводили последний марафет. И вскоре праздник начался.

Что сказать? Пожалуй более яркого, весёлого, и необычного нового года я в своей жизни и не припомню. Было всё, и новогодние подарки, и дед Мороз, и «Ёлочка, зажгись!», и стишки на табуретке, и хоровод вокруг ёлки, и даже новогодняя дискотека. Только часам к трём мы угомонились. Не последнюю роль в этом сыграл оказавшийся по настоящему забористым деревенский самогон.

В восемь утра дверь как обычно открылась, и на пороге возникла фигура бригадира. Бригадир сделал шаг вперёд, открыл рот для своего ежеутреннего традиционного приветствия, и так с открытым ртом и замер. Посреди избы стояла переливаясь огнями ёлка. Под ёлкой, положив под голову мешок с подарками, и уткнув нос в окладистую бороду из пакли, сладко спал дедушка Мороз. В углу на лавке сопела свернувшись калачиком Снегурочка. Справа у окна стоял стол с остатками богатой новогодней трапезы, весь в серпантине и снежинках.

Бригадир с минуту постоял, потом закрыл рот, подошел к столу, налил стакан самогона, и не закусывая выпил. Затем, стараясь не шуметь, обошел помещение, выглянул в окно, полюбовался ёлкой, присел возле деда Мороза, вернулся к столу, и налил снова. Выпив второй стакан он посидел, покурил глядя на ёлку, потом расчистил край стола, сложил руки крестиком, положил на них голову, и захрапел.

Очнулся он часа через полтора, за чисто прибранным столом. Мы сидели за тем же столом, и играли в карты, стараясь особо не шуметь, чтобы не нарушить покой колхозного начальства. Девочки готовили завтрак. Бригадир обвёл мутным взором сперва пустой стол, потом нас, потом всё остальное пространство избы, и хрипло спросил:
— А где ёлка?
— Какая ёлка? — поинтересовался Валера, сдавая карты.
— Ёлка. Новогодняя. Тут стояла. — сказал бригадир частями.
Мы удивлённо переглянулись.
— Ёлка Новогодняя Тут Стояла? — переспросил Валера. — А трусишка зайка серенький под нею не скакал?
— Не скакал. — сказал бригадир. — Дед Мороз под ней спал.
— Мне вот тоже, — сказал Лёшка, — такая хрень бывает приснится, особенно если неудобно спишь.
— Хорош придуриваться! — сказал бригадир. — Я по вашему что, с ума сошел?
— Нет конечно! — сказал Валера, и спросил. — Виктор Иванович, а какое сегодня число?
Бригадир вскинул руку с часами, потом сказал «Тьфу на вас!», встал из-за стола, и прошел на середину хаты. Там он зачем-то посмотрел сперва на потолок, потом, более внимательно, себе под ноги, вероятно пытаясь найти какое-то подтверждение своим словам, но ничего конечно не нашел. Ещё раз внимательно но безуспешно обведя взглядом избу он вернулся к столу и спросил:
— Выпить есть чего?
— Может быть шампанского? — предложил Лёшка. — Холодненького, а?
— Вы у меня дошутитесь! — сказал бригадир.
Валера достал из-под лавки банку с остатками самогона.
Молча выпив, бригадир не прощаясь вышел за дверь, и растворился в промозглой туманной измороси.
Больше по утрам без особой надобности он к нам старался не заходить.

Очень давно, еще при Советской власти работал я патентоведом в академическом институте. Институт тогда был совсем молодым, но одна из работ его сотрудников уже удостоилась Государственной Премии. Лауреатами этой первой премии стали директор (академик), его заместитель (член-корреспондент) и рядовой старший научный сотрудник. Первых двух величали, само-собой, по имени-отчеству, а третьего все называли просто Лауреат.

Из народа Лауреат почти не выделялся. Как все нормальные люди, любил выпить, держался подальше от парткома и профкома и не был замечен в чрезмерных симпатиях к начальству. Разумеется, у него были положенные по статусу привилегии, наверное он ими пользовался, но в глаза это не бросалось и даже разговоров по этому поводу я никогда не слышал. Тем более заметной была его неформальная привилегия: он мог не заботиться о последствиях своих поступков. Чтобы было понятно о чем идет речь, задам простой вопрос: «Можно ли было наказать Юрия Гагарина»? Отвечаю: «Нет, такое наказание покрыло бы несмываемым позором все начальство сверху донизу и вызвало бы крайнее раздражение народа». Так вот, Лауреат был институтским Гагариным. Злоупотреблял ли он этой привилегией? Пожалуй, нет. Скорее всего он так к ней привык, что даже не замечал.

Каждый год, начиная с мая и по октябрь, сотрудников загоняли на одну или две недели в колхоз. Старших научных и выше руководство старалось не трогать, но летом, когда все были в отпусках, под общую гребенку попадали даже они. Поэтому в очередном заезде, который мало чем отличался от всех предыдущих и последующих, я оказался вместе с Лауреатом. Жили мы в относительно чистом бараке по пять человек в комнате. С утра пололи помидоры под руководством звеньевой бабы Ганны – малограмотной напористой тетки, которая беззастенчиво упивалась своей властью над «городскими». В перерыв съедали обед в колхозной столовой и валялись полчасика в тени. Потом снова выезжали в поле. И наконец вечером накупали множество бутылок дешевого вина, чтобы достойно отметить конец трудового дня.

На третьи или четвертые сутки нашей колхозной жизни, ближе к полудню, Лауреат стоял в поле, опершись на тяпку, и мрачно смотрел на свой рядок, конец которого терялся в жарком мареве. Кто его знает, о чем он грустил?! Может быть, он соскучился по жене, может быть жалел, что под рукой нет карандаша и бумаги, чтобы записать неясную, но интересную мысль, которая внезапно возникла и через полчаса исчезнет неведомо куда, если ее не зафиксировать. А может быть, это было тривиальное похмелье. Но так или иначе Лауреат стоял в поле, опершись на тяпку, и мрачно смотрел на свой рядок, конец которого терялся в жарком мареве. Вдруг из горячего воздуха материализовалась баба Ганна.
— Хлопчику, — запричитала она, обращаясь к Лауреату, — Хіба ж ти полеш?! В тебе ж усі бур’яни стоять! *
Лауреат еще больше помрачнел лицом.
— Баба Ганна, — сказал он, — Нехай у твого чоловіка так стоїть, як в мене бур’яни! **
И похоже, попал в больное место. Баба Ганна стала хватать ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды, и вскоре испарилась.

Не прошло и двадцати минут, как она снова материализовалась в компании молчаливого мужика в сапогах и полувоенном френче, как выяснилось позже, колхозного парторга.
— Як твоє прізвище, хлопчику? *** — спросила она с вполне различимой угрозой в голосе.
— Баба Ганна, — вполне миролюбиво отозвался Лауреат, — У Вас тетрадка есть?
— Є, є! **** — обрадовалась баба Ганна
— А карандаш?
— Теж є! *****
— Тогда открывайте тетрадку, берите карандаш, пишите: «Пошла на хуй!»
Баба Ганна написала.

Потом эта тетрадка вместе с карандашом в качестве вещественных доказательств бесчисленное количество раз демонстрировались во всех высоких кабинетах, до которых сумел добраться не в меру борзой второй секретарь сельского райкома. Он грамотно выбрал формулировку: «попытка вбить клин между городом и селом в особо циничном виде», и она не подвела. Ничтожная стычка между кандидатом наук и звеньевой, набрав приличные обороты, стала полноценным пунктом повестки дня где-то на самом верху. Обычно в таких случаях директор устраивал показательную порку, чтобы не только наказать провинившегося, но и навсегда отбить желание делать что-либо подобное у всех остальных. На моей памяти у одного несчастного забрали отдел, у другого – уникальный прибор, который тот выбивал не менее четырех лет, а третий просто исчез. Но наказать Лауреата, как я уже писал выше, было делом нереальным.

Волей-неволей директору пришлось заняться челночной дипломатией. Ее результатом стали следующие кадровые перестановки: второй секретарь оказался в горкоме, баба Ганна получила медаль «За трудовое отличие», Лауреат остался при своих, а в институте появился еще один отставной чекист в должности референта по международным связям. Был он бесцветен, высок, худ и странным образом изогнут. Буквально на следующий день весь институт за глаза называл его «Гельминт». Служебная деятельность Гельминта заключалась в получении дважды в месяц зарплаты, так как международных связей в институте было негусто.

Прошло несколько незаметных лет, и в один прекрасный день Лауреату пришло личное приглашение на международную конференцию в японском городе Осака и точно по его узкой специальности. Лауреат никогда до того за границей не бывал и справедливо рассудил, что другого такого шанса не представится никогда. Директор к этому времени умер, замдиректора перееехал в столицу и заведовал своим институтом. Поэтому Лауреату не оставалось ничего лучшего, как пойти со своим приглашением прямо к Гельминту и просить его посодействовать.
— Нет проблем, — обнадежил тот, — Приглашение у тебя солидное. С таким приглашением отправить человека в Японию, как два пальца обоссать. Но на тебя были сигналы, что ты бухаешь и что в колхозе материл звеньевую. Ну, бухаешь — туда-сюда, а звеньевая, между прочим, кавалер медали «За трудовое отличие». Тут уже до потери классового чутья рукой подать. Чтобы подстраховаться, давай так: ты даешь слово, что по приезду из Японии напишешь отчет, кто чего говорил за рюмкой чая. А я даю слово, что тебе разрешат поехать. И Родине поможешь, и себе подсобишь.
— Ну, если нужно помочь Родине, почему бы и не написать, — согласился Лауреат после недолгого раздумья.
— Тогда, — обрадовался Гельминт, — оформим подписку о сотрудничестве, и можешь собирать чемоданы.
— А как ее оформлять?
— Да проще простого! Вот тебе бумага, напишешь в произвольной форме: «Я, такой-то такой-то, изъявляю добровольное желание помогать органам КГБ в их работе. Об ответственности за разглашение факта сотрудничества предупрежден. Даваемые мной материалы буду подписывать псевдонимом, ну, например, «Лауреат»». Распишешься, поставишь дату. Вот и все дела!
Лауреат взял бумагу, размашисто написал: «Пошел на хуй!», расписался и поставил дату.

За границу Лауреат в конце-концов все-таки попал. После развала Советского Союза жена увезла его в Израиль, где он вскоре умер. Откройте фотографию на http://abrp722.livejournal.com/ в моем ЖЖ. Лауреат на ней слева. И если под рукой есть спиртное, помяните человека, который жил в Советском Союзе и не боялся.

* Молодой человек! Разве ты полешь?! У тебя же все сорняки стоят!
** Пусть у твоего мужа так стоит, как у меня сорняки!
*** Как твоя фамилия, молодой человек?
**** Есть, есть!
***** Тоже есть!

Очень давно, еще при Советской власти работал я патентоведом в академическом институте. Институт тогда был совсем молодым, но одна из работ его сотрудников уже удостоилась Государственной Премии. Лауреатами этой первой премии стали директор (академик), его заместитель (член-корреспондент) и рядовой старший научный сотрудник. Первых двух величали, само-собой, по имени-отчеству, а третьего все называли просто Лауреат.

Из народа Лауреат почти не выделялся. Как все нормальные люди, любил выпить, держался подальше от парткома и профкома и не был замечен в чрезмерных симпатиях к начальству. Разумеется, у него были положенные по статусу привилегии, наверное он ими пользовался, но в глаза это не бросалось и даже разговоров по этому поводу я никогда не слышал. Тем более заметной была его неформальная привилегия: он мог не заботиться о последствиях своих поступков. Чтобы было понятно о чем идет речь, задам простой вопрос: «Можно ли было наказать Юрия Гагарина»? Отвечаю: «Нет, такое наказание покрыло бы несмываемым позором все начальство сверху донизу и вызвало бы крайнее раздражение народа». Так вот, Лауреат был институтским Гагариным. Злоупотреблял ли он этой привилегией? Пожалуй, нет. Скорее всего он так к ней привык, что даже не замечал.

Каждый год, начиная с мая и по октябрь, сотрудников загоняли на одну или две недели в колхоз. Старших научных и выше руководство старалось не трогать, но летом, когда все были в отпусках, под общую гребенку попадали даже они. Поэтому в очередном заезде, который мало чем отличался от всех предыдущих и последующих, я оказался вместе с Лауреатом. Жили мы в относительно чистом бараке по пять человек в комнате. С утра пололи помидоры под руководством звеньевой бабы Ганны – малограмотной напористой тетки, которая беззастенчиво упивалась своей властью над «городскими». В перерыв съедали обед в колхозной столовой и валялись полчасика в тени. Потом снова выезжали в поле. И наконец вечером накупали множество бутылок дешевого вина, чтобы достойно отметить конец трудового дня.

На третьи или четвертые сутки нашей колхозной жизни, ближе к полудню, Лауреат стоял в поле, опершись на тяпку, и мрачно смотрел на свой рядок, конец которого терялся в жарком мареве. Кто его знает, о чем он грустил?! Может быть, он соскучился по жене, может быть жалел, что под рукой нет карандаша и бумаги, чтобы записать неясную, но интересную мысль, которая внезапно возникла и через полчаса исчезнет неведомо куда, если ее не зафиксировать. А может быть, это было тривиальное похмелье. Но так или иначе Лауреат стоял в поле, опершись на тяпку, и мрачно смотрел на свой рядок, конец которого терялся в жарком мареве. Вдруг из горячего воздуха материализовалась баба Ганна.
— Хлопчику, — запричитала она, обращаясь к Лауреату, — Хіба ж ти полеш?! В тебе ж усі бур’яни стоять! *
Лауреат еще больше помрачнел лицом.
— Баба Ганна, — сказал он, — Нехай у твого чоловіка так стоїть, як в мене бур’яни! **
И похоже, попал в больное место. Баба Ганна стала хватать ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды, и вскоре испарилась.

Не прошло и двадцати минут, как она снова материализовалась в компании молчаливого мужика в сапогах и полувоенном френче, как выяснилось позже, колхозного парторга.
— Як твоє прізвище, хлопчику? *** — спросила она с вполне различимой угрозой в голосе.
— Баба Ганна, — вполне миролюбиво отозвался Лауреат, — У Вас тетрадка есть?
— Є, є! **** — обрадовалась баба Ганна
— А карандаш?
— Теж є! *****
— Тогда открывайте тетрадку, берите карандаш, пишите: «Пошла на хуй!»
Баба Ганна написала.

Потом эта тетрадка вместе с карандашом в качестве вещественных доказательств бесчисленное количество раз демонстрировались во всех высоких кабинетах, до которых сумел добраться не в меру борзой второй секретарь сельского райкома. Он грамотно выбрал формулировку: «попытка вбить клин между городом и селом в особо циничном виде», и она не подвела. Ничтожная стычка между кандидатом наук и звеньевой, набрав приличные обороты, стала полноценным пунктом повестки дня где-то на самом верху. Обычно в таких случаях директор устраивал показательную порку, чтобы не только наказать провинившегося, но и навсегда отбить желание делать что-либо подобное у всех остальных. На моей памяти у одного несчастного забрали отдел, у другого – уникальный прибор, который тот выбивал не менее четырех лет, а третий просто исчез. Но наказать Лауреата, как я уже писал выше, было делом нереальным.

Волей-неволей директору пришлось заняться челночной дипломатией. Ее результатом стали следующие кадровые перестановки: второй секретарь оказался в горкоме, баба Ганна получила медаль «За трудовое отличие», Лауреат остался при своих, а в институте появился еще один отставной чекист в должности референта по международным связям. Был он бесцветен, высок, худ и странным образом изогнут. Буквально на следующий день весь институт за глаза называл его «Гельминт». Служебная деятельность Гельминта заключалась в получении дважды в месяц зарплаты, так как международных связей в институте было негусто.

Прошло несколько незаметных лет, и в один прекрасный день Лауреату пришло личное приглашение на международную конференцию в японском городе Осака и точно по его узкой специальности. Лауреат никогда до того за границей не бывал и справедливо рассудил, что другого такого шанса не представится никогда. Директор к этому времени умер, замдиректора перееехал в столицу и заведовал своим институтом. Поэтому Лауреату не оставалось ничего лучшего, как пойти со своим приглашением прямо к Гельминту и просить его посодействовать.
— Нет проблем, — обнадежил тот, — Приглашение у тебя солидное. С таким приглашением отправить человека в Японию, как два пальца обоссать. Но на тебя были сигналы, что ты бухаешь и что в колхозе материл звеньевую. Ну, бухаешь — туда-сюда, а звеньевая, между прочим, кавалер медали «За трудовое отличие». Тут уже до потери классового чутья рукой подать. Чтобы подстраховаться, давай так: ты даешь слово, что по приезду из Японии напишешь отчет, кто чего говорил за рюмкой чая. А я даю слово, что тебе разрешат поехать. И Родине поможешь, и себе подсобишь.
— Ну, если нужно помочь Родине, почему бы и не написать, — согласился Лауреат после недолгого раздумья.
— Тогда, — обрадовался Гельминт, — оформим подписку о сотрудничестве, и можешь собирать чемоданы.
— А как ее оформлять?
— Да проще простого! Вот тебе бумага, напишешь в произвольной форме: «Я, такой-то такой-то, изъявляю добровольное желание помогать органам КГБ в их работе. Об ответственности за разглашение факта сотрудничества предупрежден. Даваемые мной материалы буду подписывать псевдонимом, ну, например, «Лауреат»». Распишешься, поставишь дату. Вот и все дела!
Лауреат взял бумагу, размашисто написал: «Пошел на хуй!», расписался и поставил дату.

За границу Лауреат в конце-концов все-таки попал. После развала Советского Союза жена увезла его в Израиль, где он вскоре умер. Откройте фотографию на http://abrp722.livejournal.com/ в моем ЖЖ. Лауреат на ней слева. И если под рукой есть спиртное, помяните человека, который жил в Советском Союзе и не боялся.

* Молодой человек! Разве ты полешь?! У тебя же все сорняки стоят!
** Пусть у твоего мужа так стоит, как у меня сорняки!
*** Как твоя фамилия, молодой человек?
**** Есть, есть!
***** Тоже есть!

Приходят в колхоз(еще при союзе) две бесплатные путевки. причем в Италию.А с ними указание:отправить не партийных бонз. а простых работяг.Поощрить как говорится передовиков сельского хозяйства.Отправляют Петьку — лучшего зоотехника и Верку — лучшую доярку.
Съездили. вернулись. Народ в колхозе весь в нетерпении. расспрашивают:
— Петька!Ну. как там в Италии?
— Во первых:не Петька,а Петруччо!А во вторых:класс. пожрал. и на веранду. потом опять пожрал. и снова на веранду!
— Да. красота!
Расспрашивают Верку:
— Верка!Ну. как там в Италии?
-Во первых:не Верка, а ВЕРАНДА.

Дело было ооочень давно, когда я был второкурсником и, как и все во времена исторического материализма, был услан в колхоз на картошку. Было у нас там дежурство на кухне, когда несколько девах и три мужика вместо того, чтобы валять и приставлять в поле или тихонько спать среди мешков, обеспечивали остальных 200 человек хлебом насущным. Было это тяжелой повинностью: девахи готовили, а мужики рубили дрова, таскали воду, мыли посуду и т.д. Короче, в этот тяжелый для меня с Димкой и Вовкой день мы подготовили все к обеду и легли покимарить на травку. Из штабного барака вылез один из аспирантиков, которые были к нам приставлены для общего руководства. Его лицо светилось от счастья.
— Так, мужики, по-быстрому прыгаем на трактор и пиздуем в колхозную контору. Там привезли нам всякую хуйню.
— Вот сука, -подумали мы, -нашел чем припахать в короткую минуту отдыха и радуется.
Делать, однако, нечего, полезли в прицеп и поехали, тихо матерясь. В конторе нас ждала куча одеял, ватников, сапог и 10-литровая химическая бутыль, на боку которой было написано H2SO4. Покидали все это в прицеп и едем обратно. Молчим. Каждый думает о своем. Впрочем, вскоре оказалось, что дума у нас была общая.
— Интересно, а на хера в этом ебаном колхозе серная кислота? , -спросили мы друг друга практически одновременно. Бутыль была вскрыта и понюхана. Предчувствия нас не обманули. Это был спирт. Трактор был немедленно остановлен, тракториста послали по соседним домам за тарой. Когда спирт был разлит, частично выпит и сдан на ответственное хранение надежной бабке за комиссионные, мы заполнили бутыль водой со следами спирта, проинструктировали тракториста и поехали дальше. При приближении мы увидели, что все начальство вылезло из своего барака и встречает нас почетным караулом. Вдруг тракторист как-то слишком резко поворачивает, и бутыль, помещавшаяся на вершине кучи барахла, падает на щербатый асфальт и разбивается вдребезги. Крик отчаяния вырывается из глоток почетного караула. Все.
P.S. Конечно, они были не дураки и что-то подозревали. Особенно когда весь курс оказался в жопу пьяный в последующие два дня. Но что они могли сделать! Их самих высокое начальство по головке бы не погладило.

Было это в те, незапамятные времена, когда и девчонки были молодые, и солнце светило ярче, и птицы пели звонче и мелодичнее, и жизнь казалась вся впереди. Короче в глубокой молодости. Было мне тогда всего девятнадцать лет. Хорошее было время. Казалось, весь мир придуман для меня и все удовольствия, если и недоступны сейчас, то будут доступны скоро, надо только побольше заработать и всё будет здорово. Вот и устроился я на каникулах, между курсами института, на завод, а там меня сразу отправили в подшефный колхоз, на пару месяцев. Дело прибыльное, на заводе зарплата капает и в колхозе можно ещё заработать. Красота, чего ещё студенту надо.
Привезли нас на автобусе, высадили у барака с вещами, двери транспортного средства закрылись, оно развернулось и уехало, а мы остались. Место называлось Пелдожи. Это Подпорожский район. Деревней это было назвать трудно. Весь населённый пункт состоял из дома егеря, пары дач, нашего барака, на сорок человек и коровьей фермы. И всё. В радиусе десяти километров только поля и лес. А нет, вру. Барак стоял на берегу большого озера, называемого Пидьм-озеро. Красотища, конечно, сказочная, но блин, тоска смертная. Это же пару месяцем в чисто мужской компании.

С утра нас отвозили на машине ГАЗ-66 на работу и к шести вечера привозили обратно. А что делать мужикам вечером?

По началу, я ходил на озеро ловить рыбу, но когда количество вяленой плотвы превысило грузоподъемность заводского автобуса, я понял, что делать вечером нечего. Мужики развлекались игрой в карты и домино, но и это мне быстро надоело. Осталось из развлечений только алкоголь. Этим развлекались все, в меру своих финансовых возможностей. К моменту, когда я совсем рехнулся от скуки, у меня скопилось немного денег, заработанных уже в колхозе, а мужики свои зарплаты давно оставили в магазине, который находился в двенадцати километрах от лагеря. Но охота пуще неволи. Решили мы немного порадовать Бахуса. Набралось таких желающих пятеро, набралось бы намного больше, но мой бюджет их уже не потянул.
Сначала мы отправились к водиле заводской машины. Когда у него был бензин, он обычно не отказывал, но в этот раз горючего хватало только доехать завтра до работы и потом на заправку. Выход один, посылать гонца. Так как главный финансист я, то и идти мне, но одному шлёпать скучно и мужики кинули жребий, кто пойдёт вторым. Выпало Олегу, мужчине уже предпенсионного возраста, но лёгкого на ногу, с языком без костей и физически весьма сильному. Почему было важно физическая сила? А представьте, сколько надо вина на пятерых мужиков, и это надо тащить двенадцать километров.
Дорога до магазина была пройдена почти незаметно. Где то на середине пути было большое поле, на котором паслось стадо коров из деревни Пассад. Мы миновали этот участок дороги, даже не обратив на них внимание, не до этого было. Мы торопились.
Закупились в магазине, получилось четыре объёмные сумки брякающего товара, по две на брата. Обратная дорога до поля интереса не представляет. Мы просто наматывали километры на свои пятки и травили байки, вернее больше травил Олег, а я слушал. Разговоры, естественно, крутились вокруг женщин. А как иначе? Почти месяц не видеть женских лиц (даже в магазине, за прилавком был мужчина). Так мы достигли поля, на котором паслось стадо коров.
Дорога проходила ближе к краю поля, а в трёхстах метрах, по центру пастбища, росла одинокая сосна. Возраст дерева не поддавался исчислению, её ствол обхватить было трудно и был он гол от любых сучков, метров на двенадцать-пятнадцать. Затем шла пышнейшая крона с очень толстыми, нижними ветками. Вы спросите – Зачем я столь подробно описываю это дерево? Терпение, господа.

Жили на Западной Украине два брата — Тарас и Грицко. Пришла советская
власть. Тарас в колхоз пошел, на трактор сел, а Грицко все у себя
на хуторе. Пришли немцы — Тарас в партизаны, а Грицко в полицаи.
Вернулась советская власть. Тарас из леса вышел, и снова в колхоз,
на трактор. Ну а Грицко — в Сибирь, на лесоповал. Однако время быстро
бежит, вернулся Грицко домой. Только в селе жить не стал, не простили
ему там его полицейской удали. Устроился в райцентре, механиком при МТС.
Глядишь — а он уже и бригадир, потом начальник смены, и так вот вырос
до председателя районной Сельхозтехники. А брат его, Тарас, все в колхозе,
на тракторе. Приехал он как-то в район, зашел к брату, сели, горилки
выпили.
— Не пойму я, Грицко. Я всю жизнь честно пашу, а все простой тракторист.
А ты вот, предатель, в лагере отсидел, а большим начальником стал?
— А все правильно. У меня в анкете — брат герой-партизан. А у тебя кто —
полицай!

Кончилась гражданская война и послали Василия Ивановича (В И)
председателем в далекий колхоз. Дни шли, в колхозе бардак- удои
молока падают, зерновые на сажают и с центра летит телеграмма:
если в следущем месяце удои не подымутся, зерновые не увеличатся-
вызовем Вас на Политбюро.
Задумался (В И)- вызвал к себе Петьку (П) и грит ему- мотай Петручио
В Москву, узнай чё такое Политбюро. Приехал (П) сидит в приемной,
ждет когда в Политбюро впустят, а в это время начальники один за
другим выходят. Вылетает один, с портфелем, мокрый весь. Петька
ему- ну как? Мужик вытираясь платком- е#@т! Вылетает другой,
красный весь (П)- к нему- ну как : е#@т. Ну тут (П)- домой
на самолете махом, (В И) в аэропорту его встречает- ну как (П) узнал?
(П)- е#@т!, да еще как е#@т (В И).
Махнул (В И) рукой и решил свое Политбюро устроить. Построил
дом, вывеску повесил на нем- «Политбюро» и армян туда посадил с
дюжину.
Вызывает доярок, грит: раз такие удои- быть вам в Политбюро!
Час проходит, два выходят доярки, довольные, счастливые- машут
(В И) руками, будут, будут тебе удои (В И)!
(В И) механизаторов к себе: за такие посевы в Политбюро вас!
Через полчаса выскакивают мужики- кепки о земь бросают, нах@й
такое Политбюро надо- кричат, будут, будут тебе посевы (В И)!
Через месяц выбился колхоз в передовые, (В И) шлют делегата с
центра с грамотой, премией.
(В И), грит делегат, поделитесь, как таких успехов добились?
А у мня Политбюро свое есть (В И) отвечает. Как Политбюро, как
свое- делегат удивляется, а можно посмотреть? Можно, (В И)-
только Вы туда один идите :)).
Зашел делегат туда- час нету, два, третий пошел- вылетает оттуда,
красный весь, без чемодана с премией, галстук на ходу подтягивает.
(В И) — ему куда Вы, чемоданчик забыли! А хрен с ним кричит тот-
первому отдайте!

Закончил Рабинович сельхозинститут. Комиссия по распределению
долго думала, что с ним делать, и послала его руководить в самый
занюханный колхоз, из соображения, что хуже в колхозе все равно
не будет. А колхоз вдруг быстро выбился в передовики по удоям.
В райкоме решили посмотреть на героя. Вызывают:
— Я вот, Рабинович, смотрю на вас и удивляюсь — вы хоть знаете,
сколько сосков у коровы?
— Насчет коров — не знаю, а у доярки — точно две.

Мораль:
Советник президента по экономике не обязан разбираться в овцах.
Он обязан разбираться в пастухах.

Намедни колхозного собрания, попросил председатель бабу Дусю выступить, сказать
пару хороших слов о колхозе. Ну, значить, дали бабке Дуське слово, она и начала:
— Да я только в колхозе человеком себя почувствовала! Да я только в колхозе
досыта наелась! Да я только в колхозе обулась-оделась! Да я за колхоз с крыши
спрыгну! Голос из зала: -Убьешься, дура!
— Да и хрен с ним! Лучше уж сдохнуть.